Высоко в небесах Медной Горы, в чертогах из света и звука, Гуру Падмасамбхава, Драгоценный Учитель, не знает покоя. Его просветлённый ум, подобный бескрайнему зеркалу, ясно отражает все времена сразу: сияние прошлых свершений, смятение настоящего и сотни возможных будущих потоков, расходящихся веером. Хоть, его деяния в Тибете завершены: храмы воздвигнуты, демоны обращены в защитников, семена Учения брошены в самую суровую почву. Но именно сейчас, в этой точке вечного совершенства, его сердце — это то, что является самой сутью Бодхичтитты.
Он видит всех. Он видит всех — не как безликую толпу, а как огоньки индивидуальных судеб, трепетные, колеблющиеся, готовые угаснуть... Вот мать плачет над умершим ребёнком в будущей войне, вот монах в далёком веке тонет в словесных дебрях философии, забыв вкус медитации, вот целый народ теряет связь с небом, уставившись в холодные экраны. Он чувствует ветер Кали-юги, несущий пыль забвения, и этот ветер обжигает его. Обжигает, т.к. сострадание Падмасамбхавы — не статичное состояние, а действующая сила, неутолимо приходящая к зову о помощи.
Он не мог просто уйти. Не мог оставить детей своих блуждать в надвигающихся сумерках с одной лишь памятью о солнце. Он хотел найти способ остаться с каждым, навсегда, обращаясь к сердцу каждого через толщу веков. Так родился замысел величайшего из его чудес — не демонстрации силы, а квинтэссенции Бодхичитты.

Согласно духовным биографиям (намтар-ам), Падмасамбхава родился не обычным образом. Примерно в 8 веке н.э. он проявился в виде восьмилетнего мальчика на лотосе в озере (по разным источникам, расположенном в Уддияне — мистической стране). Царь этой страны, не имеющий наследника, усыновил мальчика и дал ему имя Падмасамбхава, что означает «Рождённый из Лотоса».
С юных лет Падмасамбхава проявлял необычайные способности. Он изучал различные философские системы и медитативные практики под руководством великих учителей своего времени, включая и буддийских, и небуддийских. Гуру овладел не только учением, но и магическими искусствами и силами (сиддхами), которые в будущем позволят ему подчинять местных божеств и демонов Тибета, превращая их в защитников Дхармы.
В 8 веке тибетский царь Трисонг Децен пригласил Падмасамбхаву, чтобы усмирить враждебные духовные силы, дабы утвердить Буддизм в Стране Снегов и укротить те слилы, что мешали строительству первого буддийского монастыря Самье. Гуру, используя свои реализованные силы, победил и подчинил этих существ, заставив их поклясться защищать Учение. Таким образом, он не уничтожал местную тибетскую религию бон, а преобразовывал её энергии на благо буддизма.
Вместе с философом Шантаракшитой и царём Трисонгом Деценом, Падмасамбхава основал в Самье первую буддийскую монашескую общину в Тибете. Он лично посвятил первых тибетских монахов и дал множество глубоких учений, особенно связанных с тантрой (Ваджраяной)
Если представить себе великого врачевателя, который, предвидя эпидемии будущего, не просто пишет общий трактат, а создаёт индивидуальные склянки с лекарством — для конкретного человека, в конкретный год, при конкретных симптомах. Каждую склянку он помещает в потаённое место, а на карте пишет не название, а строку из стихотворения, понятную только тому единственному, кто придёт за нею.
Так действовал Падмасамбхава, но лекарством была сама Дхарма, а склянками — мандалы. Что являлись самой Мудростью.
Он собрал вокруг себя самых близких — Еше Цогьял, чьё сердце было столь же безграничным, а перо столь же острым, как её реализация. Вместе они стали писцами вечности. Но это была не простая запись. Это было таинство запечатывания жизненной силы в материю и пространство.
В скалах и пещерах (Сатер): Гуру Ринпоче поднимал руку, и камень становился прозрачным, как вода. Он помещал внутрь свиток, написанный нектаром мудрости на неуничтожимой бумаге из света, или ритуальный кинжал (пхурба), вибрирующий тихой мантрой. «Здесь, — говорил он Еше Цогьял, глядя на будущего двадцатилетнего пастуха из Кхама, — в год Железного Дракона, придёт юноша с родинкой в виде ваджры на плече. Его ум будет отравлен гневом, но в этом гневе — сила для защиты Учения. Этот пхурба усмирит его сердце и откроет врата к гневной мудрости». И камень смыкался, храня в себе не предмет, а спящий луч сознания Учителя, ожидающий прикосновения родственной души.
В пространстве ума (Гонгтер): работа была самой тонкой. Гуру Ринпоче смотрел в глаза своим ученикам — Вайрочане, Нануму Дордже Дуджому, царевичу Муруб Цепо. Его взгляд был подобен солнцу, отпечатывающему образ на чистой фотопластине. Он передавал не слова, а целые миры понимания — полный цикл учений Дзогчен, подобный вспышке молнии, озаряющей пейзаж на миг, но навсегда меняющей того, кто его видел. «Я спрятал это в твоей глубине, — шептал он, — под слоями новых рождений, страхов и имён. Когда ты, уже в другом теле, услышишь звон колокольчика в храме Поталы или увидишь, как иней тает на чёрном камне у реки — ты вспомнишь. И это вспоминание будет не памятью, а новым рождением учения внутри тебя».
В водах и небе: Он благословлял озёра, делая их не просто водоёмами, а жидкими кристаллами памяти. «В этом озере, — говорил он озеру Мебарцо в Бутане, — я оставляю видение дворца моего измерения, Зангдок Палри. Тот, чья вера будет чиста, как вода этого озера, и смела, как пламя, увидит его и вынесет наружу для всех». Это было сокрытие не предмета, а окна в иную реальность, которое мог открыть только дерзновенный дух, для которого вера была действием и призывом к самой жизни.
Чувство, двигавшее им всё это время, была не гордость архитектора, а трепетная, почти материнская забота. Он думал: «Сейчас они сильны, пока я здесь. Но что будет, когда мой образ станет бронзовой статуей, а мои слова — каноном для заучивания? Им понадобится не история, а встреча. Не цитата, а озарение». Он наполнял мир невидимыми точками соприкосновения с собой, превращая всю Землю в священную мандалу, где за каждым поворотом тропы может ждать личное послание от Учителя.

И вот наступал тот самый миг — момент встречи. Это был не поиск сокровища, а узнавание. Гуру Падмасамбхава, пребывая в вечном сейчас своей Чистой Земли, тихо призывал: «Пора».

Мальчик в далёком XVI веке в Бутане по имени Пема Лингпа каждую ночь видел один и тот же сон: он плывёт под водой в сияющем дворце, и Гуру Ринпоче сидит там на троне, улыбаясь, и протягивает ему свиток. А наяву его тянуло к тёмным водам горного озера. Он чувствовал не объяснимый тоской зов, щемящее чувство дома, которого он не помнил. Это было чувство Гуру Ринпоче — не ностальгия, а активная, настойчивая любовь, стучащаяся в его сердце, как родная кровь в висках.
Когда Пема Лингпа, держа в руке зажжённую лампу, шагнул с утёса в ледяную гладь и нырнул в то самое озеро, откуда потом извлёк Терма, он совершил акт абсолютной веры. И в этот миг Падмасамбхава, из своего вневременного места, держал его. Вода не была преградой; она становилась путём. Лампа не гасла, потому что её питало не масло, а доверие ученика и обет учителя. Извлекая из ила статую, Пема Лингпа не находил древний артефакт — он принимал из рук Учителя дар, переданный сотни лет назад специально для этого мгновения. Его слёзы смешивались с водой озера — это были слёзы встречи после долгой разлуки в странствиях по колесу рождений.
И вот, Джигме Лингпа в XVIII веке не нырял в озёра. Его пещерой было его собственное сердце. Три ночи подряд он переживал видения ослепительной ясности. В первом к нему явился сам Падмасамбхава и растворился в свете в его сердце. Во втором из этого света проявились строки слогов жёлтого света. В третьем великий учитель прошлого Лонгченпа вручил ему ларец с кристаллами, содержащими суть всех учений.
Что чувствовал Джигме Лингпа? Это было всепоглощающее узнавание. «А, вот оно! Это же то, что я всегда знал!» — но знал где-то в глубине, за семью печатями. Процесс записи учений Лонгчен Ньингтиг был для него не сочинением, а вспоминанием голоса Учителя, звучавшего внутри. Он не писал текст — он расшифровывал любовное письмо, адресованное лично ему и, через него, всему миру. Каждое слово было согрето теплом того, кто его запечатал.

Каждый Тертон — это «аватар» милосердия Падмасамбхавы. Когда Дуджом Ринпоче в XX веке, спасаясь от разрушений в Тибете, открывал и записывал учения, это не было бегством в прошлое. Это был экстренный ответ на крик боли. Гуру Ринпоче, словно стратег в штабе, видел грядущие бури XX века — войны, идеологии, духовную пустыню. И он подготовил противоядие заранее, доверив его тем, кто окажется в самом эпицентре катастрофы. Чувство, стоящее за этим, — это предвосхищающая нежность, готовность обнять мир до того, как он поранится.
Система Терма — это не археология. Это самая длинная беседа в истории, диалог между просветлённым умом, который есть сама Любовь, и человеческим сердцем, жаждущим освобождения. Падмасамбхава не оставил монумент. Он оставил голос в темноте, зовущий по имени.
Каждый раз, когда тертон в трепете прикасается к свитку или сердце практика загорается от строк когда-то сокрытого учения, происходит одно и то же чудо: время схлопывается. Века между Учителем и учеником исчезают. Так преодолевается грань между Тремя временами, Тремя Телами. Грань между Прибежищем и тобой, как отдельной личностью. Гуру Падмасамбхава здесь, прямо сейчас, с тем же безмерным состраданием, что и на берегу озера Дандаковара, с той же мудрой улыбкой, что и в зале монастыря Самье.
Он чувствовал тогда, чувствует сейчас и будет чувствовать всегда: неугасимую нежность ко всем, кто страдает в неведении, и безграничную радость от возможности указать путь. Его сокрытые сокровища (Терма) — это рассыпанные по миру частицы его Сердца, приглашающие каждого найти своё собственное сокровище — природу Будды , что постоянно находиться внутри каждого живого существа этого мира. Это не конец истории, а её вечное, живое, трепетное продолжение. И ключ к этому сокровищу — не знание, а доверие и то самое щемящее чувство зова, которое когда-то испытал мальчик по имени Пема, глядя на тёмные воды, зовущие его домой.